«Хочу услышать продолжение» - ксилография Утагавы Куниёси из серии «Прославленные дары морей и гор»
«Хочу услышать продолжение»
Женщина сидит, сложив руки на коленях, и оборачивается к невидимому собеседнику. Губы чуть разомкнуты, взгляд внимателен. Легко представить, что рассказ оборвался на самом интересном месте. Ну что же было дальше?
Эта цветная ксилография была выпущена в 1852 году издателем Саноя Кихэем. Её создал Утагава Куниёси при участии своей дочери Ёситори. Лист под номером 16 входит в серию «Санкай мэдэтай дзуэ», известную как «Прославленные дары гор и морей». Его название соединяет две на первый взгляд далёкие вещи: «Хочу услышать продолжение» и «Осьминоги иидако из провинции Идзуми»
В этой серии Куниёси объединил повседневную жизнь женщин с географией японских промыслов. На переднем плане - красавица, поглощённая своими заботами; в небольшой вставке наверху - то, чем славится одна из провинций. Рыба, ткани, древесина, камень, керамика складываются в своеобразный путеводитель. А рядом разворачивается другая карта - карта человеческих желаний и ощущений.
Из этой же серии слева направо: «Хочется спать», «Хочу следующий томик», «Хочу, чтобы он наконец-то заснул»
У названия серии существует несколько переводов. Их разнообразие объясняется игрой слов, которую трудно перенести в другой язык. «Мэдэтай» связано с радостью и благопожеланием, а созвучное окончание «-тай» служит для выражения желания: «хочу увидеть», «хочу услышать», «хочу попробовать». Куниёси расширяет эту игру, включая в неё и ощущения: «итай» - «больно», «омотай» - «тяжело». За торжественными «дарами гор и морей» обнаруживаются самые обыкновенные человеческие «хочу» и «ой».
Женщины читают, слушают, ухаживают за детьми, играют с кошками. Им хочется примерить наряд, согреться, поскорее получить ответ. Их состояние выражено в наклоне головы, движении рук, повороте тела; подпись помогает его прочитать. Причёски и одежда принадлежат XIX веку, а сами чувства узнаются мгновенно.
Из той же серии слева направо: «Хочу выщипать волосы на затылке», «Хочу решиться как можно скорее», «Щекотка»
На моём листе особенно хочется задержаться перед кимоно. На его сдержанном серо-сине-лиловом фоне растекаются светлые линии, напоминающие длинные травинки. Они следуют за складками, придавая ткани движение. Мелкий узор воротника соседствует с крупным орнаментом широкого красного оби. В причёске снова появляется красный — небольшой отзвук насыщенного цвета пояса.
Есть здесь и особенность, которую легко упустить: если смотреть на это изображение только в репродукции: на моём оригинальном оттиске тонкий рисунок ткани имеет ощутимый рельеф. Бумага хранит следы этих углублений. В такие минуты я особенно ценю не только возможность рассматривать, но и гладить подлинный лист. Можно сказать, что Куниёси предлагает коллекционеру не только испытать желание «тай» (хочу иметь), но и «итай» - осязаю :))
Забавно, что в композиции даже шпилька участвует в небольшой зрительной шутке: её утолщённый конец перекрывает голову одного из рыбаков во вставке. Два изображения, построенные в совершенно разных масштабах, неожиданно сталкиваются. Стоит заметить эту подробность, и сдержанная композиция приобретает почти гротескную интонацию.
Во вставке видны лодки, рыбаки со снастями и парусное судно вдали. Надпись «Сэнсю: осьминоги иидако» объясняет, какой именно промысел перед нами. Сэнсю — другое название провинции Идзуми. Рейксмюсеум называет аналогичный лист «Ловля осьминогов в провинции Сэнсю» и отмечает сосновую ветку рядом с женщиной. Так у изображения появляются две разные истории: одна связана с её любопытством, другая — с жизнью прибрежной Японии.
Но у этой маленькой сцены есть ещё и собственный автор. Вставки в композициях Куниёси выполняли также художники его мастерской. Среди них были его дочери: старшая, Тори, работавшая под именем Ёситори, и младшая, известная как Ёсидзё. Вставка на моём листе принадлежит Ёситори; её небольшую подпись можно найти слева.
Я давно задавалась вопросом, где в искусстве укиё-э женщины-художницы. Мы постепенно возвращаем в историю европейского искусства столько женских имён, а о японских я знала гораздо меньше. И вот одно из них обнаружилось на гравюре из моей собственной коллекции - внутри небольшой картинки, которую можно было принять за второстепенную деталь.
Женское участие в японском искусстве этим не исчерпывается, хотя и остаётся весьма ограниченным. Дочь Хокусая, Кацусика Ои, была самостоятельной художницей и много лет сотрудничала с отцом. Её живопись заслуживает отдельного разговора. Но для меня именно подпись Ёситори сделала эту тему особенно близкой: теперь за рыбачьими лодками во вставке я вижу и женщину, которая их нарисовала.
Рассматривая гравюру, я всё время возвращаюсь мыслями к другой работе - картине Елены Швец «Ирис». Повод для этой ассоциации почти спрятан на японском листе. Осьминоги названы в подписи к промыслу, а ирисы обрамляют красный картуш с названием серии.
У Швец цветок и осьминог становятся главными участниками композиции. То, что у Куниёси существует на краях нашего внимания, в современной картине оказывается в самом его центре.
У осьминога в японском искусстве много ролей. Он может быть даром моря, напоминанием о рыбацком труде, комическим персонажем. В той же серии есть лист «Ой, больно!»: кошка цепляется за женщину, а во вставке рыбак борется с осьминогом. Эти сцены рифмуются через движение и ощущение — цепкие лапы и цепкие щупальца создают забавную перекличку
Есть и эротическая традиция, особенно в сюнга. Самый известный пример - созданное Хокусаем в 1814 году изображение ныряльщицы с двумя осьминогами, часто называемое «Сон жены рыбака». У моего листа свой контекст: здесь осьминоги связаны прежде всего с промыслом Идзуми. Чувственные ассоциации возможны, но сами по себе ещё не раскрывают замысел Куниёси. У Хокусая это конечно однозначно можно назвать одним европейским словом - порнография. А в Японии такие изображения называют сюнга (shunga) - буквально «весенние картинки»
Ирис тоже допускает разные прочтения. Его цветение связано с концом весны и началом лета, а соседство с водой усиливает ощущение прохлады. Но для зрителя, знакомого с японской литературой, этот цветок может напоминать и о путешествии, разлуке, тоске по любимой.
В «Исэ-моногатари» путник останавливается у Восьми мостов, любуется ирисами и складывает стихотворение о жене, оставшейся далеко. Начальные слоги его строк образуют японское название ириса - «какицубата». Этот эпизод неоднократно возвращался в искусство. В Метрополитен-музее хранится летний наряд женщины из самурайской семьи: ирисы и зигзагообразные мостки на его ткани отсылают к той же истории. Цветочный узор оказывается носителем памяти о любви.
У Куниёси ирисы вокруг картуша выполняют прежде всего декоративную роль. Литературные и чувственные ассоциации возникают уже в моём восприятии. И всё же они меняют взгляд: цветочное обрамление становится подробностью, к которой хочется возвращаться.
В «Ирисе» Елены Швец я вижу более явную чувственность. Раскрытый цветок вызывает у меня ассоциацию с женским телом, а изгибы щупалец с прикосновением. Между нежностью лепестков и цепкостью щупалец возникает напряжение, которое делает эту встречу особенно выразительной. Таким образом получается снова перекличка с красотой, желанием, ощущением с японской гравюрой. Мне нравятся такие совпадения. Они превращают коллекцию в интеллектуальную игру: одна работа помогает внимательнее увидеть другую. Между произведениями, разделёнными почти двумя столетиями, возникает разговор.
Женщина Куниёси по-прежнему ждёт, когда невидимый собеседник продолжит свой рассказ. Теперь мне кажется, что я немного похожа на неё. Я тоже задерживаюсь перед знакомым изображением, надеясь узнать ещё что-нибудь. Иногда продолжение обнаруживается в едва заметной подписи, иногда в рельефе бумаги, иногда в картине, написанной почти два столетия спустя.
Хочу услышать продолжение.
